вторник, 23 декабря 2014 г.

Глава 22

Скачать для чтения можно тут

Бытует в корне ошибочное и наивное мнение, что к боли можно привыкнуть. Обычно так думают люди, у которых в жизни не болело ничего серьёзнее зубов. И уж точно их никогда не били по-настоящему. Сильно, профессионально, но не перебарщивая. Так, чтобы избиваемый не потерял сознание и не заработал сильного сотрясения мозга. Правильно направляя и прикладывая удары. По болезненным точкам и тонким слоям мягких тканей. Скулы, ушные раковины, губы. Локтевые суставы вывернутых назад рук, нижние рёбра. Открытое, беззащитное солнечное сплетение. Босые пальцы ног. Как ни крути привязанной к ножке стула ступнёй, никак не получается убрать их от тяжёлой, жёсткой подошвы военного ботинка, когда здоровенный детина подпрыгивает и приземляется прямо на твой мизинец.
Есть ещё теория, что существуют специальные техники, которыми владеют йоги, монахи Шаолиня и легендарные японские ниндзя, когда усилием воли человек отключает определённые части своего тела и смотрит на происходящее с ними как бы со стороны. Жаль, что мысли об этом всплывают в голове, когда по ней размеренно лупят здоровенные кулачищи в тактических перчатках, и учиться чему-либо подобному уже поздно.
Разбитые брови и скулы постепенно опухают, затягивают глаза, превращают их в щёлки, заполненные кровавой пеленой и слезами. Сквозь багровую муть едва виден невысокий полный мужик в расстёгнутом разгрузочном жилете, сидящий развалившись на стуле у старого облупившегося деревянного стола. И ещё в мутной пелене на его фоне из стороны в сторону ходит другой – высокий, прямой, как палка, скрестивший на груди руки. То ли холодно ему, то ли боится, что руки могут что-то сделать помимо его воли.

– Может, ты уже сядешь? У меня от тебя башка кружиться начинает.
Высокий остановился, повернулся к сидящему.
– А может, ты уже закончишь и перейдёшь к делу?
– К какому?
– Спросишь уже, наконец, о чём-нибудь.
– Не понял?
– Долго ты его ещё мутузить будешь?
– А, так тебя моя методика смущает? Не ссы, все в порядке. Я со своими ребятами на этом деле собаку съел. Ты сам-то, когда последний раз допрос вёл?
Высокий промолчал.
– То-то. Все вы такие, чистоплюйчики. Результаты вам подавай, а что при этом надо грязную работу сделать, вам не нравится. «Фу, грубость, жестокость!». Тебе сведения нужны или нет?
Собеседник пробормотал в ответ что-то неразборчиво.
– Чего? Подполковник, ну тебя в жопу! Ты уж определись, то ли ты здесь целку продолжаешь изображать, то ли работаешь. А поскольку мы с тобой вроде как уже определились, что в местных условиях я разбираюсь лучше твоего, то нечего ходить здесь с кислой мордой и воротить нос от нас, грубиянов.
– Но котлету-то на хрена ж ты из него делаешь? Может, он бы так всё рассказал.
– Он? Сам рассказал? Парни, вы это слышали? – толстяк расхохотался, правда, звук этот доходил до Андрея сквозь шум в ушах, как невнятное и мерзкое бульканье. – Послушай меня, дорогой наивный московский гость. Пока вы там сидите среди вашего радужного благополучия, мы тут общаемся с живыми, настоящими людьми. И помяни моё слово, нормальный мужик в здешних суровых, местами скотских условиях – это человек очень злой и очень упрямый. Любой другой типаж в наших краях не выживает. Скатывается в говно, в беспросветное пьянство и быстренько дохнет. Если этот тип исхитрился дожить до такого возраста и при этом нормально выглядит, руки не трясутся, рожа не красная – значит, это крепкий жёлудь. С характером. И во-вторых, ты глаза его видел? Нет? Господи, да чем ты там у себя в Москве занимался? Ну? Мне вроде бы написали, что вы не просто шайка клоунов, а целые профессионалы, типа разведки. Соврали, небось? Чего молчишь-то? Как вы называетесь правильно?
– Особая поисково-разведывательная группа, – нехотя выдавил из себя военный.
– О, про особую группу – это я верю. – В тоне толстяка сквозили тонкие издевательские нотки. Он явно наслаждался своим положением и важностью. – Даже в поисковые навыки ваши готов поверить. А вот на разведчиков вы явно не тянете. По крайней мере, не на тех, которые с людьми работают. Может, забраться куда-то и вражьи танки посчитать вы и сможете, вот только с живым человеком общаться ни хрена не умеете. Иначе ты бы заметил, какими глазами он на нас смотрел – на меня особенно. Будь мы там один на один, он бы руками меня задушил. Или глотку перегрыз. Паша, притормози!
Удары прекратились.
– Плесни-ка ему в рожу. Попробуем пообщаться.
В лицо ударил поток воды. Отчаянно заныло, защипало в ссадинах.
– Глаза и пасть ему промой.
Сильная рука захватила волосы в горсть, резко рванула назад. В заплывшие веки полилась струя, вымывая кровавую пелену и слёзы. Потом поток сместился вниз, через нос на разбитые, опухшие губы. Внутри рта вода смешалась с кровью, всё заполнил её металлический привкус. Андрей попытался сделать глоток, подавился, закашлялся. Выгнутая назад шея не позволяла отплеваться от жидкости, а державший его за волосы детина это явно понимал. Видимо, забавлялся тем, как жертва хрипит и захлёбывается, пуская изо рта и носа кровавые пузыри.
– Хорош, довольно! Отпусти его.
Рука нехотя разжалась, отвесила подзатыльник. Так, что голова резко качнулась вперёд. Смирнов наклонился, пытаясь отдышаться. С кончика носа и с края нижней губы повисли тонкие нити красной слизи. Он глубоко дышал, чтобы выгнать из головы тупую предобморочную муть и заодно пытаясь расслышать сквозь неё то, что толстяк негромко говорил высокому собеседнику в военной экипировке.
– Запомни раз и навсегда, подполковник: всё, что ты видел в кино про допросы – полная чушь. Вся эта лабуда про «плохой–хороший полицейский», давление, расстановку логических ловушек и провокационные вопросы. Или про то, что если ходить и помахивать плёткой, то подозреваемый непременно обделается и тут же сам всё расскажет. А также про неприкосновенность личности и границы допустимого насилия. Может быть все эти штучки где-нибудь и работают. Например, если надо расколоть студентика, который вышел с листочком протестовать против чего-то, или канцелярская крыса попалась на краже скрепок для степлера. Потому что уже мало-мальски тёртый малолетний  гопник пошлёт тебя со всеми этими методиками и будет нагло ухмыляться прямо в лицо. Такие люди знают только один способ воздействия – сила и боль. И понимают только его. Этот сорт не запугаешь будущими угрозами. Таких надо сразу ломать через колено, а потом уже разговоры разговаривать.
В нашем случае мужик тоже не прост. Разуй глаза и посмотри. Он здоров и силён, не боится стрельбы, а значит, слышит её не первый раз. То, что он одет, как бродячий лесник, говорит как раз о том, что он неплохо ориентируется в местной специфике. Кто он – не знаю. Может, наёмник. Или бандит. Нам на это по большому счёту, насрать. Главное – выяснить, где он раздобыл в тайге толпу иностранцев. Потому как мне кажется, что твой упавший самолёт и их появление связаны напрямую. Получается, если мы сейчас спросим, где он их нашёл, а в ответ услышим – «с неба свалились», то это может оказаться чистой правдой.
Толстяк хмыкнул.
– Нам, конечно, дико повезло. Я про то, что мы поехали проверить слухи, а наткнулись на то, зачем ты сюда припёрся. Однако заметь, подполковник. Слухи пришли ко мне, проверить их решил тоже я. Теперь ты осознаёшь, как тебе повезло, что добрые люди сверху попросили меня тебе помочь? Кабы не я, бегал бы ты сейчас со своей особой группой по тайге, комаров кормил. Согласен?
Он ждал, пристально глядя снизу вверх, пока высокий наконец не кивнул.
– Это хорошо, – в тихом голосе сидевшего задребезжали металлические нотки. – Потому что если ты ещё раз попытаешься наставить на меня оружие или остановить, когда я работаю для твоего же, сука столичная, блага, или просто повысишь на меня голос... Я тебя и твоих людей прикончу, тушки волкам в тайге скормлю, а наверх доложу, что вы без моего ведома попёрлись в леса, где и потерялись. И никто вас никогда не найдёт. У тебя семья есть?
Высокий кивнул снова.
– Вот о них и подумай. И заруби себе на носу, что хоть ты и приставил своих парней сторожить этих убогих, но если я вдруг решу для убедительности взять в оборот кого-нибудь из них – только попробуй мне помешать. Ясно? Теперь давай займёмся делом.
Толстяк встал, кивнул детине, вытиравшему тряпкой кровь со своих кулачищ в перчатках с защитными накладками на костяшках.
– Паша, подыми башку этому проходимцу.
Детина шагнул к Андрею, сгрёб за волосы и потянул вверх. Смирнов попытался придать глазам и опухшей маске, в которую превратилось его лицо, максимально бессмысленное выражение.
– Эй, ты! Слышишь меня? Мужичок–лесовичок? Слышь, ублюдок?
Андрей хотел было кивнуть, но чуть не взвыл от боли в коже головы, из которой вырвался благодаря этому движению клок волос. Попробовал пошевелить губами. Получилось тоже не очень.
– Ладно, отпусти его. Похоже, наш друг хочет что-то сказать.
– Слыш-шу...
– Ага, уже неплохо. Я понимаю, что говорить тебе не очень удобно. Поэтому задам совсем немного вопросов. Вопрос первый: кто эти люди?
– Я н-не знаю...
– Врёшь конечно, сука. Ну да ладно. Откуда ты их привёз?
– Меня по... попросили.
– Паша! – короткий удар сбоку за ухом. Голова болезненно мотнулась на шее, в черепе загудело.
– Не хитри со мной. Я спросил тебя: не почему ты их привёз, а откуда. Ну?
– Я просто водитель. Вёл автобус последние километров пятнадцать. От развилки...
– Какой развилки?
– На западе, возле болота. – Андрей лихорадочно соображал, чтобы такого наплести, чтобы отсрочить неизбежное.
– А как ты там очутился?
– Меня привезли... с завязанными глазами.
– Надо же! Какая интересная история. И кто привёз?
– Люди...
– Паша! – удар на этот раз пришёлся по локтю. Детина стоял у Смирнова за спиной и это было особенно неприятно. Невозможно предугадать, куда он нацелится в очередной раз.
От локтевого сустава боль электрическим разрядом сковала руку, плечо, через позвоночник долбанула в голову. Из глаз брызнули слёзы.
– Не играй со мной, дурачок. Я знаю, что люди, а не марсиане.
– Нез... незнакомые. Пришли ко мне ночью, сказали – «заработать хочешь?». Я в ответ – «хочу».
– Пришли куда?
– Я... я на хуторе живу, – Андрею почему-то вспомнилась бабка, от которой Татарин пригнал автобус. – Мы там с... с тёткой моей живём.
– Ладно, допустим. Видал я всяких извращенцев. Дальше давай.
Врать надо было складно. Он очень хорошо понимал, что будет дальше, если ему не удастся сплести правдоподобную версию. Его начнут просто калечить, а этого очень не хотелось.
– Я там охотничаю, скотину держу кое-какую. Иногда грузы вожу. На автобусе этом. Наверное, поэтому ко мне и пришли.
– Хутор твой где?
И правду, где? Он быстро припомнил, что рассказывал Рустам.
– Километров шестьдесят отсюда, если напрямую. На северо-запад.
«Прости меня, бабушка». Если поедут проверять, старухе не сдобровать.
– Кто пришёл?
– Не знаю... Честное слово! Не видел раньше никогда. Трое пришли. С оружием.
– Тоже мне, удивил! Кто ж здесь без оружия ходит.
– Нет, нет! – на Смирнова снизошло внезапное вдохновение и он решил вбросить в игру крупную карту. – Не такое оружие, как обычно. Не охотничье или «калаши» какие-нибудь. Что-то новое, серьёзное.
Краем глаза он отметил, что высокий военный напрягся и потянулся вперёд.
– У одного... одного винтовка была, похоже, что снайперская. Так там прицел оптический был... здоровенный. Как труба подзорная.
– Цвета какого? – впервые обратился к нему военный.
– Кто?
– Винтовка. Приклад и ложе деревянные? Или другие?
Андрей понял, что приманка сработала. Сделал вид, что хочет ответить, но нарочито закашлялся.
Полный мужик и военный переглянулись.
– Что такое? Горло пересохло? Может, по мордасам добавить для лечения?
– Нет. – Голос военного был на удивление твёрд. – Давай-ка послушаем.
– Ну, если настаиваешь... Давай.
Толстяк вернулся к столу, уселся, потом махнул рукой своему громиле:
– Паша, дай-ка этому ублюдку воды. Пусть пока подполковник развлекается. А мы посмотрим. Может, научимся чему. А может, просто поржём.
Паша зачерпнул из эмалированного ведра воды ковшом, сунул его Смирнову под нос. Касаться щербатого края разбитыми губами было мучительно больно, но Андрей пил долго и старательно.
Тянул время.
Военный тем временем подтянул табурет, уселся в метре напротив. Высокий, крепкий, но не массивный. По комплекции скорее похож на гимнаста, чем на качка–тяжелоатлета. С виду немного за сорок, на нагрудном клапане и вправду две звезды защитного цвета. Значит, действительно офицер.
«Так это тебя прислали искать самолёт. А ты связался с наёмниками «Транснефти». Что, совсем плохи дела в Красной Армии?».
Подполковник дождался, когда Смирнов закончит пить.
– Ещё раз опиши мне эту винтовку. Как она выглядела? Приклад деревянный? Как у СВД?
Андрей помотал головой, брызги воды вперемешку с кровавой слюной полетели в стороны.
– Нет. Не СВД и не «Тигр». Не наше ружьё. Я таких вообще раньше не видел. Приклад и ложе тёмно–серые, пластиковые наверно. И ещё крашеные сверху. Вся винтовка: и прицел, и ствол. В камуфляжные полосы.
– А как же ты разглядел, что она из тёмно–серого пластика?
– Он... мужик этот, он рядом со мной сидел. Ружьё у него прямо в руках было. Так что я рассмотрел. Там на прикладе ещё затыльник такой был. Хороший, резиновый. А пластик – видно было, что это именно матовый пластик, а сверху его в буро–зелёные полосы покрасили.
– Ладно, допустим. Винтовка самозарядная была? Ну, затвор какой – поворотный, с рукоятью, или как на «калаше»? Магазин был у неё?
– Поворотный затвор, ага. Как на карабине, только рукоять загнута вниз, в паз такой входит. Но магазин тоже был. Снизу торчал, небольшой такой. И насадка на стволе какая-то непонятная.
– Глушитель?
– Нет, не похоже. – Андрей немного начинал теряться от обилия технических подробностей, но раз уж взялся тянуть время, останавливаться нельзя. Ещё раз попытался вызвать в памяти виденные когда-то фотографии австрийской снайперской винтовки, забыл её название – а и хорошо, что забыл! Ляпни он сейчас фирму–изготовителя и модель – вся история пошла бы насмарку.
– Странная такая, продолговатая, прямоугольная. С окошечками.
Военный, как ни странно, поверил, кивнул. Пробормотал чуть слышно про себя: «Дульный тормоз. Похоже, «Штейер» для спецопераций». Потом внимательно посмотрел в заплывшие щёлки на месте глаз Смирнова.
– Они по-русски как говорили? С акцентом или без?
– Нормально говорили. Только...
– Что только?
– Без акцента, но не по-здешнему. Местные так не говорят. Не знаю... правильно слишком, что ли. Вот, как вы.
В глазах военного зажглись огоньки.
«Ага, проглотил! Давай, заглатывай поглубже и подставляй уши».
– Ещё что можешь вспомнить? Одеты как они были?
– Погоди, полковник, дай отдышаться. Башка болит. Кружится немного. Сейчас... вспомню.
Военный бросил взгляд через плечо. Сидевший у стола толстяк только фыркнул в ответ. Офицер снова повернулся к Смирнову.
– Я не полковник. Меня зовут подполковник Михайлов, я офицер оперативно-тактического центра Генерального штаба Российской армии. Извини, что так с тобой обошлись, просто здесь не я командую.
«Ну конечно. Ты просто зритель. Как всегда».
– Твоя информация очень важна. Это вопрос национальной безопасности. Постарайся вспомнить всё как можно точнее, каждая мелочь может иметь значение. Как они были одеты, какое ещё оружие у них было?
«Сейчас, родной. Раз ты говоришь, что это вопрос государственной важности».
– Одеты-то они были как раз просто. Обычная одежда такая – для походов, охоты. Типа туристической. Только хорошая.
– В смысле?
– Добротная очень. Ну, швы все, ремни там, пряжки разные. Всё крепкое, солидное. И ткань хорошая, не шуршит. Ещё ботинки у всех троих отличные были, такие сейчас хрен где купишь.
– Названия видел какие-нибудь? На одежде, обуви? Снаряжение какое было?
– Не, не видел ни одного названия. Может, и были раньше бирки, только их спороли походу...
– Спороли? Уверен?
– Да вроде бы. У одного, того, что со снайперкой, пятно было на груди. Аккуратный такой прямоугольник, как будто там раньше нашивка была.
Похоже, военный купился с потрохами. Как всегда, залог успешного вранья – говорить то, что от тебя хотят услышать и не скупиться на детали.
– Снаряжение? Что у них с собой было?
– Рюкзаки. Тоже хорошие, как ранцы. С поясными и нагрудными ремнями. И ещё у них к передним лямкам были какие-то штуки пристёгнуты, не знаю даже, как описать. Типа дополнительных карманов, что ли. И фляжки в чехлах.
– Ладно. Ты говоришь – у остальных оружие тоже было не такое, как обычно.
– Точно. У того, что со снайперкой ходил, пистолет к ноге был пристёгнут. Только кобура не кожаная, а как будто из жёсткого пластика какого-то. И та часть пистолета, что наружу торчала, тоже пластмассовая была.
Андрей продолжал описывать снаряжение какого-то спецназа из виденного много лет назад фильма.
– У второго кроме пистолета автомат был.
– А ты откуда знаешь? – подал голос толстяк от стола: – Ты что, на досуге библиотекарем работаешь?
«Чёрт, надо бы сбавлять обороты. Этот тип опаснее и если он просечёт, что я им лапшу втюхиваю...».
– Так там магазин был внизу. Как у «калаша», тоже изогнутый. Только сам автомат подлиннее был. И тоже с оптикой. Короткий такой, пузатый прицел. И ещё цевье не сплошное, а всё в прорезях. А по бокам дорожки ещё ребристые.
Военный кивнул, явно понимая, о чём речь. Андрей, со своей стороны ощутил лёгкий укол паники: тема для вранья начинала заканчиваться. Вот опишет он сейчас воображаемого третьего – и о чём прикажешь говорить дальше? Множить детали опасно, не успеешь оглянуться, как сам запутаешься и проколешься. Тогда всё, слушать его уже не будут, пустят в ход тяжёлую артиллерию. И ещё хорошо, если это окажется электрический ток, а не клещи и ножовка. Расставаться с частями тела очень бы не хотелось.
– Эй, ты меня слышишь? Третий? Что у третьего было?
– Третий? Не разглядел я его толком. Он возле двери, в тени всё время топтался. Видел у него только дробовик в руках. Весь в камуфляжных пятнах и с рукояткой, как у пистолета. Не охотничий.
– Ладно, хорошо. Ещё что вспомнить про них можешь? Лица, внешность, волосы какого цвета?
– Не могу вот так сразу вспомнить. Обычные, вроде бы. Небритые мужики. Вроде бы тёмные, но не чёрные, не как наши кавказцы. Может быть, русые. Я в этих мастях не силён. Волосы не разглядел. Один в шапочке был, тёмной такой, вязанной. Тот, что с дробовиком у двери стоял – вообще капюшон не снимал. А третий, с винтовкой, который ко мне всех ближе был, у него на голове бандана была завязана. Камуфляжная.
– Удачно, – буркнул от стола толстяк. Подполковник Михайлов зыркнул на него через плечо, потом снова повернулся к допрашиваемому.
– Что говорили? Точно постарайся вспомнить, как можно подробнее.
– Можно мне воды ещё? Язык еле ворочается.
– Может тебе ещё пожрать принести и рюмку налить? – донеслось снова от стола. Михайлов встал и повернулся.
– Дайте ему воды. И наручники расстегните.
– Щас! Разбежался!
– Хотя бы спереди ему руки сцепите.
Толстяк побурчал недовольно, потом всё же махнул рукой.
– Паша, прицепи его к передней ножке стула. И дай ещё воды этому ублюдку, раз он так подполковнику понравился.
Детина снова зашёл Смирнову за спину, повозился, щёлкнул ключом. Левую руку отпустило из твёрдого металлического захвата.
– Руки вперёд!
Плечи затекли, пока руки были вывернуты назад, поэтому Андрей двигался медленно, преодолевая простреливающую в суставах боль. В спину немедленно последовал ускоряющий толчок.
– Шевелись!
За правое запястье его рванули вперёд и вниз. Паша–громила наклонился, защёлкнул второе кольцо наручников на передней ножке прибитого к полу стула. Левая рука осталась свободной. Ей он еле успел схватить ручку ковша с водой, который ему ткнули почти в лицо, расплёскивая воду.
Он снова постарался пить подольше, чтобы выиграть время. На что, правда, при этом рассчитывал – непонятно. Подполковник снова занял место на табурете перед ним и терпеливо ждал.
– Так, а теперь подробно расскажи мне, что они говорили. Как пришли, кем представились?
– Ну, как пришли... Ногами из леса вышли. Я за ними не следил специально. Собака загавкала, я в окошко посмотрел – трое стоят у ворот. Я им – «Чего надо?», а они в ответ – «Поработать хочешь?». Ну, по нынешним временам работой разбрасываться не принято, так что я им пару общих вопросов задал, что да почему. Они сказали, что нужен именно мой автобус.
– Кстати, мне вот непонятно, – долетел от стола голос толстяка. – У всех нормальных людей здесь грузовики, джипы какие-нибудь или трактора. Один ты, перец такой, с автобусом. Что ты на нём возишь-то?
– Всё то же самое, что и остальные. У меня салон просторный. Ясно дело, что дрова я на нём не повезу, зато если кому людей отвезти надо, то на мне это в разы ловчее сделать.
– Ну-ну. Давай, лепи дальше.
– Короче, сказали, что надо им мой автобус арендовать. И меня, чтобы порулить на некоторых участках.
– Объясняли, зачем?
– Нет. Здесь обычно никто не любопытничает. Если платят хорошо.
– А эти хорошо платили? Что предложили?
– Как обычно. Бензин, продукты, немного денег. Бензина щедро пообещали. Полный бак и ещё бочку сверху, после работы. Еды запас – мешок муки, мешок крупы, консервов разных. – Андрей сейчас рассказывал, во что действительно обошёлся бы такой найм для них самих. При условии, что водитель не алкаш и не слишком любопытен. – Денег не шибко много, ну да они мне здесь и не нужны особо. Бумагу жевать не будешь.
Подполковник быстро обернулся, толстяк у стола пожал плечами и легонько кивнул. Мол, вполне правдоподобно, так обычно здесь дела и делаются.
– Ладно. Они имена какие-нибудь называли? Друг к другу как обращались?
– Нет. Ничего не говорили. А друг к другу обращались... Посмотрят один на другого и вроде как уже поняли всё. Ни один по имени никого не назвал ни разу.
– Так. А как же ты не побоялся с незнакомыми людьми на работу подписаться?
– Как–как. Каком кверху! Ко мне очередь с предложениями не стоит, чтобы я кочевряжился. А ссаться каждый раз – с голоду помрёшь. Всё равно живёшь один раз и подыхать тоже только однажды придётся.
– То есть ты отчаянный такой?
– Да при чём это-то? Жизнь у нас тут не настолько хороша, чтоб над ней трястись. Жив – хорошо, сдох – тоже не жалко.
Сидевший у стола грузный тип хлопнул в ладоши и фыркнул.
– Наш человек. Не знаю, врёт он или правду говорит, но наш – это точно.
– Про груз они тебе что-нибудь заранее рассказывали?
– Нет. Сказали только, что людей больных надо отвезти. Я из-за этого и согласился почти сразу.
– Добрый?
– Нет. Просто есть работа правильная и не очень.
– Это как?
– Если где-то дела закончились и хозяева своих работников в другое место продали, а тебя наняли их перевезти, то это – не очень хорошее занятие. Понятно, что мне за это заплатили и лучше уж я их отвезу в новое место, чем прежние хозяева бедолаг без еды в тайге бросят или построят в рядок на краю болота и каждому в затылок – бах! – Андрей внимательно наблюдал сквозь свои опухшие щёлки глаз за лицом военного. – И хорошо, если из ружья, а не просто обухом топора, как свинью. Так что я вроде бы в этом случае людей спасаю. Вот только помнить приходится, что везу я рабов, чего в наше время в природе как бы существовать вообще не должно. В принципе. Однако они есть, я их везу и тоже косвенно во всём участвую. Вот. А когда ко мне подходят мужики и говорят, что надо, мол, больных людей отвезти в больницу, то здесь у меня ни одного вопроса не возникает даже. Наплевать мне, кто они и откуда. Главное, что им нужна помощь и я везу их туда, где они её получат. Заодно и я, может быть, чуть чище буду себя чувствовать, если доброе дело сделаю.
– Вот как. Не ожидал я, что тебя в твоём возрасте заботит баланс добра и зла в природе.
– Это почему?
– Потому что пора бы понимать, что добро и зло – вещи относительные. Вот представь себе такую ситуацию. Есть у нашей страны враги. Решили они провести какую-то тайную операцию, диверсию, теракт. Отправили к нам самолёт с командой. Наши самолёт это подбили и он где-нибудь в тайге рухнул. И вот те из террористов, кто уцелел, решили остальных своих раненых в больницу сдать, чтобы себе руки освободить. Переодели в гражданку, погрузили в твой автобус и отправили. Ты едешь, баранку крутишь, весь из себя довольный, думаешь, что творишь доброе дело. А на самом деле вместо этого ты помогаешь врагам своей Родины, террористов поддерживаешь. Такая мысль тебе в голову не приходила?
Смирнов не ответил сразу, некоторое время рассматривал лицо своего собеседника.
«Чёрт, не повезло. Я думал, что ты мне можешь пригодиться».
– Знаешь, подполковник Михайлов, я никогда не был высокого мнения о москвичах и военных. Наверное, тебе не стоило так далеко ехать, чтобы ещё раз его подтвердить. Ты говоришь мне про относительность добра и начинаешь нести такую чушь, как будто я сижу в советской начальной школе, а ты мне политинформацию читаешь. Мне сколько лет по-твоему? Я все эти истории про злобных и коварных шпионов услышал ещё до того, как мне пионерский галстук повязали. Задолго до того, как твои родители тебя в проект внесли. Так что ты мне слова типа «Родина», «враги», «диверсанты» в уши не тычь. И про баланс добра и зла тоже не тебе меня учить. Я, по крайней мере, в реальном мире жил и пробовал его на вкус, пока ты в армии от жизни прятался. Что ты от меня так отпрянул? Я твою породу хорошо знаю. Такие, как ты, служить идут не потому что там долг и честь, а за кормом и безответственностью. За тебя же всё решает командование, твоё дело под козырёк брать и исполнять, не рассуждая. Ведь приказ – это святое. Вертикаль опять же. И хорошим там быть тоже легко. Начальству не перечишь – уже молодец. Подчинённому помог – король! Мог ведь ничего не делать, ибо не положено. А раз пальцем пошевелил – всё, «отец солдатам». Чего б не быть отцом, за казённый-то счёт. Не с себя же рубашку снимаешь, не свою квартиру ростовщикам закладываешь, чтобы работникам зарплату выплатить. И жену небось к ногтю прижать можно, когда она тебя ремонт в квартире сделать заставляет или лишние колготки клянчит. «Не до тебя, дорогая, Родина в опасности! Баланс добра и зла не в нашу пользу, так что – извини!». А что, ты ж на государственном довольствии, от тебя ничего не зависит. Отощало государство – ничего не попишешь, надо терпеть. Разжирела страна чуток или просто наверху кому-то ссыкотно стало, так что решили лучше забрать у кого-нибудь кусок и вам скормить, чтобы в вас верность не иссякла – так сразу можно голову задрать и грудь выпятить. Хоть ты и не сделал ничего ровным счётом для своего благополучия. Только сидел на попе ровно, голову задрав, да хвостом вилял. Добро и зло для него относительны... Тоже мне, Эйнштейн от морали нашёлся! Ещё учить меня пытаешься, что в моём возрасте важно, а что нет. Пожил бы в реальном мире, давно бы уже сообразил, что единственное, что имеет значение: правильно ты поступаешь или нет. Будет от твоих действий вокруг больше добра или ты просто ещё одну лопату говна в мир вбросил. Вот и всё. А вся эта чушь про родину и врагов. Если бы вы все или хотя бы большая ваша часть помнили присягу, которую даёте, когда форму надеваете. Когда клянётесь служить народу и Отечеству. Народу, блин! И Отечеству. А служите все поголовно тому, кто корм в вашу миску подбрасывает. Даже если он иногда оказывается врагом народа и Родины похуже всех иностранных террористов и диверсантов. Почему в нормальной стране армия – это опора, которая в случае чего может зайти, хлопнуть кулаком по столу политиков и сказать: «Хватит! Что-то вы заигрались, ребята»? Почему же вы, господа офицеры, которые так любят щёки надувать и рассуждать о чести, традициях и важности, почему никто из вас ни слова не сказал, пока вас вместе со страной в навоз втаптывали? Где вы были, герои? Теорию относительности добра и зла разрабатывали?
Последние слова Андрея перекрыл громкий хохот. Сидевший у стола толстяк не просто смеялся – ржал в голос так, что под расстёгнутым разгрузочным жилетом колыхалось пузо и из глаз лились слёзы. Военный вздрогнул, бросил на него косой взгляд через плечо, а потом снова повернулся к Смирнову. Несмотря на то, что в комнате – большой горнице деревенской избы – уже порядком потемнело из-за сгустившихся за грязными окнами сумерек, было ясно видно, что лицо его идёт вперемешку багровыми и бледными пятнами, а нервно сцепленные на груди руки с трудом удерживаются от того, чтобы не влепить хорошо поставленный, возможно калечащий удар.
– Ай, молодца! Ай, порадовал! – еле-еле смог выговорить сквозь смех толстяк. – Что за день такой удачный выдался! И слухи подтвердились и нарушители твои нашлись. Так ведь мало этого, слышь, подполковник? Ещё и этого проходимца раздобыли! И ведь не обычный какой мужичонка, который двух слов связать не может, если одно из них не матерное. Ведь как сказал! Припечатал! Даже я так складно не умею. Ух, порадовал! Спасибо, родной. Даже извиниться перед тобой хочется за то, что Паша тебя так отмордовал. Знали бы, что ты такую речь задвинешь, ха-ха-ха! Сам виноват, что молчал-то, как баран? Надо было сразу там, у больницы, выступать начинать. Ой, не могу, щас сдохну!
Толстяк веселился совершенно искренне, военный же напротив – всё мрачнел и мрачнел. Наконец отсмеявшись, человек у стола махнул рукой.
– Ладно, спасибо, поугорали и довольно. Даже жалко, что ты нам всё наврал здесь. Наврал, наврал, не отнекивайся! И ты подполковник, обиженные глаза не делай. Развели тебя, как лоха. Я ж правильно сказал в начале – не научимся, так поржём. Спасибо за веселье, но я ни в жизнь не поверю, что этот вот краснобай – обычный таёжный поселянин, живущий в какой-то глухомани с мифической тёткой. Я тебя умоляю...
Всё ещё улыбаясь, он махнул на Смирнова рукой, но в его глазах уже начала поблёскивать знакомая холодная металлическая искра.
– Жаль, мужик. Я б тебя с собой забрал, держал бы специально, чтоб ты вояк травил. Слушай, может всё-таки сам всё расскажешь, а? Ради человеколюбия? Чтобы баланс не пострадал? А-а, кого я обманываю! Ладно.
Он ещё с минуту рассматривал Смирнова, уже без всякой улыбки. Наконец не глядя кивнул в сторону своего подручного:
– Паша, тащи аккумулятор и пару «крокодильчиков». Поговорим предметно, а то день уже почти закончился.
– Ещё чего-нибудь захватить? – спросил тот прокуренным басом, поворачиваясь к двери.
– Да чёрт его знает. Пачкаться неохота. Ладно, кусачки возьми ещё. На всякий случай.
Паша сделал шаг к двери. Та неожиданно дрогнула ему навстречу, послав внутрь эхо отдалённого грохота. Одновременно с дверью охнули все уцелевшие стёкла в окнах, из одной рамы вылетел порядочный кусок, плашмя грохнулся об пол и разлетелся мелкими осколками.
– Что за... – все в комнате вздрогнули и встрепенулись. Паша замер на полушаге, вскинул руку к уху, из которого выходила спираль провода, другой рукой не глядя щёлкнул переключателем коммуникатора. Оконные стёкла зазвенели, задребезжали, транслируя в комнату частый глухой стук, доносящийся откуда-то.
– Атака! Атака! – Пашин бас почему-то сделался на октаву выше. – Наш броневик на въезде только что протаранила машина с взрывчаткой! Обстрел со стороны леса!
– ... твою мать! – Толстяка подбросило с места, как на пружинах. – На базу сообщить немедленно! Пусть все вертушки поблизости идут сюда! Чёрт бы тебя побрал, подполковник, втравил ты нас в говно!
– Я?
– Ты, кто ж ещё? Пока ты не припёрся, у нас такого бардака не было! Так, ладно! Остаёшься здесь, сторожишь этого перца...
– Нет. Мои люди там...
– Ни хрена с ними не случится! Они в больнице, убогих сторожат, как ты велел. Я иду разбираться на месте, а ты останешься здесь, понял? Заткнись и не спорь! Этот мужик – самая важная добыча за сегодня, я это чую. Если его правильно расколоть, выясниться, что он всё знает: кто, где, что и когда. Ясно?
Военный колебался пару секунд, потом кивнул.
– Сколько человек тебе нужно в помощь?
– Да я и один...
– В жопу ты пойдёшь один! Ты и ты! – толстяк ткнул пальцем в двух своих бойцов. – Останетесь здесь, присмотрите за подполковником и этим... говоруном. Остальные – за мной. Паша, ты ведёшь.
Детина взял автомат наизготовку, левой рукой распахнул дверь в сени, выглянул из-за косяка, потом шагнул наружу из комнаты, делая поднятой левой ладонью знак следовать за ним. Цепочкой быстро потянулись остальные, толстяк шёл в середине. Через дверной проём было видно, как распахнулась входная дверь, и в сени хлынул рассеянно-жемчужный свет поздних серых сумерек. Поток света несколько раз перечеркнули тёмные силуэты и дверь закрылась. Оставшиеся два наёмника «Транснефти» не дожидаясь команды разошлись к двум смежным стенам, заняли там позиции у окон. Подполковник Михайлов проследил за ними взглядом, сам прикрыл дверь в сени и встал на полпути между ней и пристёгнутым к стулу Смирнову. Подтянул на голову гарнитуру:
– Сержант, доложите обстановку.
Стоял, склонив голову и вслушиваясь в то, что говорили ему в наушник, закрывавший левое ухо. Андрей следил за всеми троими и мучительно соображал, что бы такого предпринять. Может, не стоило доводить военного до белого каления?
В дверь постучали. Четыре головы повернулись в её сторону.
– Кто?
В ответ ни звука. Подполковник медленно опустил, увёл за спину висящий на трёхточечном ремне автомат, откинул клапан на кобуре. Переглянулся с наёмниками. Те уже держали дверь на прицеле. Михайлов сделал им предостерегающий жест, вытянул из кобуры и поднял на уровень плеча пистолет.
«Действительно профессионал. Понимает, что в ограниченном пространстве от короткого ствола больше толку».
Снова короткий, в два удара, стук.
Михайлов, уже ничего не спрашивая, попытался проскользнуть наискосок перед дверным проёмом, чтобы занять позицию за косяком. Мягким шагом, на полусогнутых, напружиненных ногах. Один шаг, второй...
Старая половица вызывающе заскрипела под ногой подполковника, когда он оказался прямо напротив двери. Та в ответ словно взорвалась ему в лицо. Дверной полотно выдралось со старых петель и влетело в комнату, увлекая за собой обломки брусков косяка, декоративных планок и целое облако пыли, щепок и трухи. Дверь с размаху треснула Михайлова по лбу, который он не успел закрыть руками, сбила его с ног, накрыла и придавила собой. Тут же в дверном проёме в облаке пыли случилось какое-то короткое движение, и в комнате возник небольшой продолговатый цилиндр. Ударившись о грохнувшуюся на военного дверь, он подпрыгнул и, кувыркаясь в воздухе, полетел по дуге в середину комнаты. Смирнов в долю секунды сообразил, что сейчас произойдёт и попытался повернуть голову в сторону, поплотнее закрыв глаза. Жаль, что уши не зажмуришь и не отвернёшь. В комнате грохнуло так, что пропали все звуки, кроме болезненного противного писка. Даже сквозь закрытые веки глаза ощутили вспышку неистового белого цвета. Тело окатила лёгкая ударная волна, а потом, сразу за ней – ещё несколько волн поменьше, как будто в комнате происходило какое-то быстрое движение, разобрать характер которого было невозможно из-за временного выхода из строя основных органов чувств. Правда, вспомогательные тактильные сигналы сообщили через босые ступни, что на пол упало сначала несколько мелких предметов, а потом два очень больших и тяжёлых. После чего по полу пробарабанили несколько разнообразных толчков – лёгкие, совсем немного средних и весомые. Последние докатились до Смирнова, кто-то схватил и потряс его за плечо. Он поднял голову, открыл глаза. Прямо на него смотрело лицо Серёги Новикова с встревоженными глазами и беззвучно двигающимся ртом. Он явно что-то спрашивал, только уши пока ещё не пришли в рабочее состояние. Андрей отмахнулся левой рукой от Сергея, схватился за нос, зажал ноздри и с усилием подул в него. В ушах с мерзким писком что-то хрустнуло и как сквозь воду стали пробиваться звуки из внешнего мира.
– Шеф, ты как? В порядке? Крепко они тебя?
Смирнов потряс головой, словно пытаясь вылить из ушей несуществующую воду.
– Ничего, терпимо. Отцепи меня от этого поганого стула.
Новиков тем временем уже резал ножом пластиковые хомуты, которыми ноги Андрея были привязаны к ножкам стула. Заметил наручники, бросил коротко в сторону:
– Лёшь, ключи поищи.
Андрей наконец-то осмотрелся. Два наёмника «Транснефти» лежали там же, где стояли перед тем, как раздался стук – рядом с окнами. Возле одного из них присел на корточки Лёша, невозмутимо и деловито обшаривая карманы. Рядом с ним на полу лежал пистолет с цилиндром глушителя на стволе. Возле развороченного дверного проёма стоял ещё один из ребят, Витя–сварщик, прижавшись плечом к стене и выглядывая наружу с автоматом наизготовку.
– Держи. – В пыльном воздухе блеснула металлическая искорка и Серёга ловко поймал брошенный ключ. Быстро расстегнул наручники.
– Ты как, идти можешь?
– Попробую, если недалеко.
Смирнов попытался подняться на ноги, покачнулся, замычал непроизвольно сквозь опухшие губы – растоптанные мизинцы горели огнём.
– Ладно. Сапоги мне подай.
Лёша тем временем закончил возиться у одного трупа, стянул с него разгрузочный жилет с амуницией и снаряжением, набросил на себя, взял автомат и пошёл ко второму дохляку. Андрей, матерясь сквозь зубы, натянул носки и теперь пытался всунуть ноги в кирзачи. Получалось хреново, но осторожничать было некогда. Выдохнул, стиснул зубы и потянул за голенище. Раз! От боли в мизинце потемнело в глазах.
«Вот ведь сучень какой!»
Несколько глубоких вдохов и второй сапог. По правой ноге ему толком потоптаться не успели, поэтому здесь было просто больно. Очень больно, но всё-таки терпимо.
Так. Теперь попробуем встать ещё раз. Собираем волю в кулак – подъём! Ничего, вроде терпимо, особенно если наловчиться весь вес переносить на внутреннюю часть стопы.
– Лёша, оставь его, уходим. Автомат мне только подай.
– А с третьим что? – Серёга указал взглядом на лежащее под выломанной дверью тело.
– Наплюй. Некогда.
– Тогда пошли.
Протопали к выходу. Серёга осторожно выглянул на улицу.
– Чисто.
Выскользнули в мутные пасмурные сумерки. Поздний вечер, часов уже около десяти, наверное.
Дом оказался тем самым заброшенным, что встретил их в середине дня, когда они только въезжали в Екатериновку. Но бежать вдоль дороги нельзя, её наверняка кто-то перекрывает, несмотря на то, что с другой стороны села доносится грохот стрельбы и поднимается столб жирного чёрного дыма. Новиков взмахом руки показал через задний двор, повалившийся забор и огороженный изгородью из жердей выгон в сторону леса.
«Туда».
Метров сто, не меньше. А то и все сто пятьдесят.
«Вот зараза».
– Пошёл.
Первыми двинулись Лёша с Витей, легко добежали до поваленного забора, присели там в лопухах, выставив в разные стороны стволы автоматов. Следом тронулись Смирнов с Новиковым.
Бежать было тяжело. Болели не только разбитые стопы – всё тело. Дыхания не хватало, поэтому, добежав до ребят, Андрей уже пыхтел, как паровоз.
– Шеф, может, ты автомат бросишь?
Он только покачал головой. «Хватит на сегодня чувства беззащитности».
– Дальше идём все вместе. Но только в кучу не сбивайтесь. Интервал три метра. Готовы? Пошли!
Как всегда, когда плывёшь или бежишь к какой-то цели, приближается она совсем не спеша. Хорошо хоть скотина, пасшаяся на выгоне, через который они двигались, успела сожрать всю высокую траву. Было видно, куда шагать и стебли не опутывали ноги.
Ноги.
Андрею казалось, что в сапоги кто-то насыпал угли. Разбитые пальцы опухали, раздувались, заполняли собой всё пространство внутри обуви, бились, тёрлись о грубую кожу.
«Терпи, ещё немного».
Они преодолели почти половину пространства до глухой стены леса, когда сзади донёсся крик. И почти сразу над головой зажужжали какие-то совершенно неуместные в это время дня пчёлы. Следом прилетел характерный сухой стук автомата.
– Пригнулись, пригнулись! Россыпью! Зигзагами! Шевелитесь, мы уже близко!
Смирнов сунулся было пригнуться, но не удержал равновесия, поехал на коленях по траве, чуть не повалился на бок. Заметил краем глаза, как Сергей в паре метров от него разворачивается на ходу, припадает на одно колено и выпускает назад несколько коротких очередей. Рукоять затвора дёргается туда-сюда, выплёвывая кувыркающиеся гильзы.
Подбежал Витя, подхватил под руку, помог подняться.
– Давай, давай, пошли!
Крики сзади умножились, в шум откуда-то вплёлся звук работающего мотора. На пару с Витей они пробежали ещё десяток метров. Мимо Лёши, который теперь по другую сторону от них развернулся и посылал назад широкий веер пуль.
Новиков догнал их, подхватил Андрея под руку, практически поволок за собой. До леса осталось метров тридцать, не больше.
Сзади раздался грохот, следом рёв мотора. Смирнов оглянулся на бегу. Проломив остатки забора, с заднего двора заброшенного дома вылетел бронированный вездеход, снёс изгородь выгона, врезался колёсами в мягкую травянистую почву. В разные стороны полетели комья рыхлой земли, пучки травы. Верхний люк броневика открыт, позади пулемёта из стороны в сторону мотается торс человека, пытающегося навести в их сторону длинное смертоносное дуло.
«Не успеем, мать твою!».
Он снова посмотрел вперёд, на совсем уже близкое сплетение ветвей, листвы и еловых лап. Витя уже почти добежал до него, развернулся, встал, как Серёга, на одно колено и выплёвывает назад из ствола автомата короткие сизые облачка выстрелов. Сам Новиков тащит его вперёд, уже почти несёт, матерясь и ругаясь в голос. Где-то сбоку проскакивает юркая Лёшина фигурка, на ходу роняющая под ноги пустой магазин.
«Не успеваем. Ему одной очереди хватит, чтобы нас...»
Впереди и чуть правее среди веток что-то мерцает, раздаётся громкий хлопок и почти сразу из-за спины доноситься звук удара металла о металл. Мотор броневика издаёт рычание в новой тональности, потом захлёбывается, на несколько секунд его перекрывает частый стук пулемёта, но басовито гудящие пули уходят значительно выше их голов, секут лес на уровне примерно второго этажа. Почти сразу в лесу грохает второй выстрел и Андрей едва успевает оглянуться, чтобы заметить, как пуля высекает сноп искр, рикошетя от прикрывающей пулемётчика бронированной крышки люка. Наёмник с завидной быстротой ныряет внутрь броневика, который свернул с траектории погони за беглецами и стоит, издавая вместо нормального звука работающего мотора коктейль из прерывистого рычания, звона шестерней и хруста. Дверцы со стороны, противоположной лесу, распахиваются, два или три человека выпрыгивают наружу и готовятся открыть огонь, прикрываясь машиной. Но внезапно примерно в пятидесяти метрах от беглецов из леса начинает бить пулемёт, накрывая машину преследователей частой очередью, выбивающей из земли фонтаны земли, мусора и с визгом крошащей бронированное стекло. По затылку хлещут ветки, вокруг темнеет и Андрей успевает повернуть голову ровно для того, чтобы увидеть, как все целыми и невредимыми ныряют в лес.
«Успели».
Они не останавливались ещё долго. Сразу после того, как ветви сомкнулись за их спиной, все звуки стали глухими и вязкими. Стук пулемёта доносился как будто за несколько километров. Потом, когда он стих, справа раздалось несколько винтовочных выстрелов – далёких, словно они слышали их из-под воды. Следом, спустя какое-то время, позади них по деревьям застучало крупным горохом. Это осмелившиеся высунуть нос наёмники вымещали свой испуг и злость на ни в чём не повинном лесе. По дороге парни куда-то постоянно убегали. Сначала, после того, как отстучал пулемёт, вбок нырнул Лёша. Потом Витя-сварщик перекинулся парой слов с Новиковым, свернул в сторону и пропал за деревьями. Серёга же продолжал тянуть с собой Смирнова, явно чётко зная, что происходит, и куда они направляются.
Спустя несколько километров – может быть два, а может и десять – они, наконец, вышли к небольшой сухой полянке у подножия здоровенного валуна, принесённого в своё время северными ледниками. Лес вокруг него по-прежнему смыкался кронами в вышине, надёжно закрывая от обзора с воздуха, но под самой наклонной глыбой образовался небольшой пятачок открытого пространства. В глубине его, у самого камня, лежали несколько рюкзаков.
– Пришли. – Серёга указал Смирнову на рюкзаки. – Давай, садись туда спиной и ноги вытягивай.
– Расскажи лучше, как дела.
– Заткнись и сядь. Сейчас люди вернуться и всё расскажут.
Андрей медленно, осторожно опустился на землю, привалился спиной к прохладному камню. Новиков присел рядом, подложил один из рюкзаков ему под поясницу. Из другого выудил гладко обструганную деревянную палочку, протянул Смирнову.
– На, зубами зажми. Сапоги снимать будем.
Андрей послушно вцепился зубами в деревяшку, на всякий случай зажмурился.
Оказалось всё не так страшно. Доля секунды дурманящей острой боли – раз и два. С носками Новиков парится не стал – просто разрезал их ножом сверху донизу. Удивительно осторожными для своих здоровенных ручищ движениями ощупал ступни.
– Да вроде бы ничего смертельного. До свадьбы заживёт.
– Пошёл ты... со своей свадьбой. – Андрей понял, что дико, безмерно, невозможно устал. – Где остальные? Кто нас прикрыл?
– Коля за больницей наблюдает. Часть шухер наводила на другом конце деревни, чтобы внимание отвлечь. Пришлось старый джипок расхерачить об броневик «Транснефти», чтобы грохоту побольше вышло. Татарин теперь расстроится, неделю со мной говорить не будет, ты ж его знаешь.
– Никто не пострадал? Из наших?
– Понятия не имею. Лёша проверять пошёл. Надеюсь, что обошлось. У нас же получилось, хоть мы фактически ягодицами на виду у всех сверкали.
– Дуракам везёт, как же. Кто из лесу стрелял-то?
– Ну, из пулемёта ясно кто – рыжая. Должна, кстати, подойти скоро. – Разговаривая, Новиков смазал ступни Андрея чем-то холодным с острым спиртовым запахом и теперь начинал накладывать тугую повязку.
– Это я догадался. Я вот только не помню, чтобы мы брали с собой снайпера.
Серёга на секунду поднял глаза, глянул на него как-то странно, а потом снова вернулся к бинтам.
– Знаешь, я тоже так думал. А тут – поди ж ты!
За деревьями хрустнуло. Громко так, нарочито. Новиков оглянулся, ловко подтянул автомат, вскинул его на уровень глаз. Негромко, с переливом свистнул. В ответ из-за деревьев донеслось два таких же свистка, после чего уже не таясь захрустели ветки.
Первым из совсем уже сгустившихся лесных сумерек появился Виктор. Улыбался до ушей, а вместо автомата держал наперевес ручной пулемёт с коробчатым магазином.
– Нормально? – спросил его Сергей. Тот в ответ только кивнул. Следом за ним из-за деревьев вышла коренастая девушка среднего роста. Из-за плеча у неё торчал ствол автомата, а на сгибе локтя левой руки висел на ремешке подобно лукошку с ягодами старый потёртый спецназовский шлем–бронесфера. Из-под надетой задом наперёд бейсболки торчала рыжая чёлка, правда не такая яркая в полумраке. Не то, что днём.
Последним появился незнакомый высокий мужик средних лет в кепке с длинным козырьком, отбрасывающим тень на лицо. На его полусогнутой правой руке привычно, как влитая, покоилась снайперская винтовка. С левого бока под мышкой покачивался на ремне кожух бинокля. Подойдя к валуну, мужчина снял кепку и помахал ей перед лицом, отгоняя комаров.
– Пастор? – если бы не опухшие губы, челюсть у Андрея отвисла бы значительно ниже.
– Вот и у меня примерно такая же реакция была, – отметил Серёга.
– Я рад, что вы живы, – просто сказал пастор Мейер.
– Но, пастор! Клаус... Меньше всего я ожидал вас увидеть в таком... качестве.
Мейер спокойно уселся, пристроил винтовку так, что она легла стволом ему на плечо, причём вместе – Клаус и ружьё – являли собой вполне гармоничную картину, как будто давно знакомы.
– Знаете, я ведь говорил вам, что служил в армии. И потом, как мне кажется, вы не до конца понимаете значение слова «пастор».
– Это вы к чему?

– Видите ли, «пастор» очевидно означает «пастырь», пастух. Но не забывайте, что долг пастуха – это не только направлять своё стадо. Нужно ещё уметь защищать его от волков.  

Комментариев нет:

Отправить комментарий